Detroit Free Press об истории бегства Фёдорова: цифры с множеством нулей заставили его задуматься

В книге «Русская пятёрка: история о шпионаже, побегах, взятках и смелости» Кит Гейв — бывший разведчик, ставший журналистом Detroit Free Press, чья тайная миссия в Хельсинки (Финляндия) положила начало переходу легендарной пятёрки в «Детройт», — рассказывает захватывающую и незабываемую историю о том, как Сергей Фёдоров, Вячеслав Фетисов, Владимир Константинов, Вячеслав Козлов и Игорь Ларионов преодолели «железный занавес», оказались в переживавшем упадок Детройте 1990-х, помогли построить чемпионскую империю и навсегда изменили ландшафт американского хоккея.

Текст Гейва лёг в основу отмеченного наградами документального фильма «Русская пятёрка», премьера которого состоялась в 2018 году на фестивале Freep Film Festival. Церемония вывода из обращения номера Фёдорова в «Детройт Ред Уингз» произошла 12 января 2026 года. 

Ниже — отрывок из книги «Русская пятёрка», посвящённый побегу Сергея из Советского Союза.

После месяцев тщательной подготовки момент истины стремительно приближался, и Ник Полано начинал нервничать.

Опасаясь, что его узнают не те люди — а в отеле в Портленде (штат Орегон) таких было предостаточно, — он вместе с сообщником юркнул на заднее сиденье ожидавшего их лимузина, припаркованного в тёмном углу сбоку от здания. Полано, ранее тренировавший «Детройт Ред Уингз», а затем ставший ассистентом генерального менеджера клуба, сказал водителю, что к ним вскоре присоединятся ещё двое мужчин, и нужно быть готовым немедленно выехать в сторону аэропорта.

Теперь занервничал уже водитель. В зеркало заднего вида он внимательно рассматривал Полано и видел перед собой будто персонажа с голливудской съёмочной площадки: рост 190 сантиметров, около 95 килограммов сухой мускулатуры, повседневная одежда, густая чёрная грива волос, зачёсанных назад, и резкое, мрачноватое выражение лица, словно он вот-вот встретится с наёмным убийцей мафии.

«Слушайте», — сказал водитель, повернувшись к Полано, «Я не хочу быть втянутым во что-то подобное. Мне не нужны неприятности. У меня семья».

Полано расхохотался.

«Он решил, что мы собираемся кого-то «убрать», — вспоминал Ник.

Быстро и спокойно он объяснил, что ничего незаконного или плохого не происходит, но водитель играет ключевую роль в истории, которая уже на следующий день попадёт в заголовки по всему миру.

«Не волнуйтесь. Всё будет в порядке», — заверил он, указывая на холл отеля. «И человек, который сейчас там сидит, даст вам очень щедрые чаевые».

Тем человеком был Джим Лайтс, почти год разрабатывавший сложнейший план побега. Он сидел и ждал. И ждал. Пил чашку за чашкой кофе, перечитывал газету, стараясь слиться с интерьером холла Shilo Inn и не вызвать подозрений.

Пока Полано успокаивал шофёра, к главному входу подъехал автобус. Он быстро опустел. Несколько десятков голодных молодых людей поспешили в ресторанную зону, где подавали поздний ужин. Последним из автобуса вышел тот, чьё имя вскоре должно было появиться в заголовках.

Сергей Фёдоров заметил своего человека, сидевшего с газетой USA TODAY, и спокойно подошёл к нему.

«Готов идти, Джим?» — спросил Фёдоров на отработанном английском так буднично, будто обсуждал погоду.

Лайтс поднялся, и они направились к заднему выходу, где их ждал лимузин. Но как раз в тот момент, когда они собирались покинуть отель, открылась дверь лифта — и в проёме появился один из партнёров Фёдорова по ЦСКА, высокий мужчина постарше. Сергей остановился. У Лайтса ёкнуло сердце. Всё раскрыто.

«Я сейчас, Джим», — сказал Фёдоров.

«Сергей, давай просто уйдём, прямо сейчас», — умолял Лайтс.

«Тридцать секунд», — ответил Фёдоров и направился к Сергею Чекмарёву, одному из самых близких и надёжных друзей в обществе, где доверие было редким и хрупким явлением. Чекмарёв работал массажистом и администратором по экипировке сборной СССР — и был соседом Фёдорова по комнате.

«Пойдём ужинать», — сказал Чекмарёв.

«Не могу. Мне нужно идти».

«Куда ты собрался?» — Чекмарёв уже смеялся.

«В Детройт».

«Да ладно тебе. Пойдём. За ужином всё обсудим».

«Нет. Здесь один джентльмен. Я ухожу».

«Нет, нет, нет!»

Фёдоров развернулся и пошёл прочь, не зная, что произойдёт дальше. Он не оглянулся.

«Я понимал, что он может схватить меня и оттащить к тренерам», — вспоминал хоккеист. «Он был вдвое крупнее меня. Я не знал, что будет. Это был очень нервный момент. Но в итоге я сумел донести до него: я действительно ухожу».

Перед поспешным и эмоциональным расставанием Фёдоров достал из кармана все сбережения, накопленные за четыре года профессиональной игры в СССР — около 1500 долларов, — и вложил их в руки Чекмарёву.

«Это был небольшой знак благодарности на случай, если у него возникнут проблемы из-за моего ухода и из-за того, что он жил со мной в одной комнате», — говорил Фёдоров.

Он прекрасно понимал, что в советской системе даже невиновные могли подвергнуться преследованию просто за то, что находились рядом с тем, кого считали неблагонадёжным.

Фёдоров вернулся к Лайтсу, и они запрыгнули в заведённый лимузин. Спустя двадцать минут четверо мужчин уже сидели в роскошном Gulfstream G2 владельца клуба Майка Илича, полностью готовом к взлёту. Побег одного из самых ярких молодых хоккеистов Советского Союза начался.

23 июля 1990 года, почти через год после нашей первой встречи в Хельсинки, Сергей Фёдоров — за пять месяцев до своего 21-летия — прибыл в новый город, чтобы начать карьеру в НХЛ.

«Он уже был в Детройте, прежде чем в России поняли, что он исчез», — сказал Полано.

В интервью вскоре после включения в Зал хоккейной славы в ноябре 2015 года Фёдоров признавался, что тогда в Хельсинки он не до конца понимал значение встречи, когда ему показали список драфтовых выборов «Детройта» и передали медиагид с письмом, приглашавшим его в Детройт в качестве перебежчика.

«Я даже толком не понимал, что такое драфт, кто такие «Ред Уингз», вообще ничего о НХЛ», — говорил он. «Я сказал: «Ну хорошо. Отлично. И что дальше?» Вот такое было отношение. Я не осознавал, что через год мог бы уехать куда угодно».

Позже письмо всё же вызвало тревогу.

«Это было нервное, неприятное время. Потом я перечитал письмо и понял. Появились захватывающие мысли», — вспоминал игрок.

Настолько захватывающие, что Фёдоров притормозил с принятием предложения своего тренера Виктора Тихонова. ЦСКА намеревался повысить его из рядового в лейтенанты — серьёзное продвижение по статусу, зарплате и привилегиям. Но вместе с этим предлагался контракт на 25 лет. Отец, Виктор Фёдоров, советовал подписать его — и Сергей колебался.

Однако цифры с множеством нулей в хельсинкском письме заставили его задуматься. Вернувшись в Москву, он обратился к единственному человеку вне хоккейного круга и семьи, кому доверял: Валерию Матвееву, спортивному журналисту «Правды».

Матвеев, невысокий мужчина в очках около тридцати лет, подробно освещал становление Фёдорова как звезды в ЦСКА. Он первым написал о нём большой очерк и заслужил доверие игрока.

«После того письма Сергей впервые серьёзно задумался о будущем в НХЛ», — говорил журналист, добавляя, что сразу посоветовал добиваться освобождения из армейского клуба.

«Нет», — отвечал Фёдоров. «Родители очень расстроятся, если я передумаю».

Матвеев возражал. Он чувствовал перемены в разрушающемся Советском Союзе.

«Подписывать контракт с ЦСКА было бы глупо. Потом освободиться будет очень трудно. Непросто играть в хоккей у человека, который одновременно твой командир. Если он его разозлит, Тихонов может отправить парня на китайскую границу на 25 лет», — говорил журналист.

Параллельно в Детройте Джим Лайтс нашёл человека, готового помочь в организации побега. Это был фотограф Мишель Пономарёв — русский эмигрант, владевший русским, французским и английским языками. За успешный побег Фёдорова или Константинова клуб обещал ему 35 000 долларов.

Так всё и началось.

Фёдоров опасался за семью — родители и брат могли пострадать, как это случилось с близкими Александра Могильного. Тем не менее он согласился встретиться с Лайтсом в Чикаго перед Рождеством 1989 года во время Суперсерии.

Лайтс был уверен, что уговорит его уехать сразу. Он снял люкс в отеле Drake. Пономарёв организовал ужин.

«Сергей вошёл в своём лучшем костюме», — вспоминал Джим. «Хороший советский костюм для 20-летнего парня. Немного блестящий. Но он был красивый, уверенный».

Лайтс показал контракт Стива Айзермана — на тех же условиях он предлагал соглашение Фёдорову. Это впечатлило его больше, чем брошюра Corvette.

Но Сергей отказался.

«Я не могу уехать сейчас».

«Ты не знаешь, что произойдёт в мировой политике. Возможность может исчезнуть», — убеждал Лайтс.

«Моя служба скоро закончится. Я не хочу дезертировать. В январе я выйду из армии. Летом приеду. Можете рассчитывать», — парировал игрок.

Однако Тихонов продлил службу до окончания Суперсерии. Терпение Фёдорова иссякало. Во время отдыха в Сочи он еще едва не оказался в тюрьме из-за отсутствия регистрации в паспорте.

В милиции им c Матвеевым пришлось «подарить» офицеру ящик Heineken и блок Marlboro, чтобы получить нужную бумагу.

«Отдых был хорошим», — вспоминал Матвеев. «Но именно тогда Сергей начал думать: «Заберите меня отсюда».